Третий фестиваль сноуборда - открытый чемпионат Сибири и Дальнего Востока по снежным доскам - прошел в Международный женский день на горнолыжной базе «Дерсу»

При массированной рекламной и спонсорской поддержке организаторам акции удалось намутить более чем приличный по уровню состав спортсменов и завлечь на периферию города нереальное количество народа. Более десяти тысяч хабаровчан следили за трюками чертовой дюжины участников. Как и положено, практически каждый сноубордер помимо имени из паспорта имеет и никнэйм, под которым он известен в закрытой сноубордической тусовке. Имена райдеров, которые выкрикивал судья-информатор, поражали воображение: Гусь, Оса, Митя-Таракан и даже - представьте себе - Бомж! Ну да доскеры - не шахматисты, а экстремалы, что с них взять… МТВшные погоняла - часть правил игры. Имена выдаются чуть ли не тайным голосованием и прозвище наподобие Бомжа еще нужно заслужить…

Большинство доскеров представляли региональную Мекку сноуборда - Камчатку. Что не удивительно - катание на сноубордах с вулканических склонов вот уже как пару лет новый национальный камчадальский спорт. И это при том, что полная экипировка максимально упакованного бордера тянет за тысячу долларов - толстовка и штаны размеров XXXL, оригинальные сноубордические кеды, пуховик или куртка с логотипом бордического брэнда, катастрофически яркая шапка, которую настоящий экстремал не снимает даже летом и, конечно же, скромный кусок проклеенного пластика - сестра, подруга и невеста сноубордиста. Доска.

Мнение, что одежда райдера - понты, замешанные на пафосе, неверно. Так, огромные размеры одежды из «дышащих» материй позволяют доскерам чувствовать себя свободно - амплитуды движений в сноуборде гораздо выше, чем, даже, например, в горных лыжах. А без сноубордических кед, называемых «валенками», и оригинальных креплений начинать кататься и вовсе смысла нет. Продвинутые кеды, со временем принимающие форму стопы, надежно охраняют ноги экстремала от травм.

Олимпийский с недавних времен вид спорта, однако ж, остается вещью в себе: непосвященному человеку, далекому от романтики прыжков на досках, сноубордические термины - как макабрические заклинания. Объяснять которые обывателю спортсмены не спешат - они и между собой-то разговаривают с изрядной долей иронии. Правда, одному чуваку, неудачно приземлившемуся на разминочных прыжках, помощь оказывали едва ли не все присутствовавшие на месте «коллеги». Парень грохнулся, аки сказочный сокол, оземь, аккурат на пятую точку и довольно долго не мог прийти в себя… Слава богу, на этот раз обошлось. Хотя падения, равно как и сами прыжки - часть сноуборда, и тот, кто ни разу не падал, вызывает в доскерской тусовке подозрение и сочувствие.

Продолжим о терминах. На этот раз соревнования состояли из прыжков с кикера (kicker’a), проще говоря - трамплина, с обязательными фронсайдами (fronsides) и бэксайдами (backsides) - вращениями в свободном полете вокруг вертикальной оси. Специальной и жутко профессиональной бригадой судей оценивались сложность трюка и техника приземления - каждому райдеру давались три попытки, во время которых он должен был добиться максимального респекта среди собравшихся крутых сноубордистов и очаровать максимальное количество хабаровских сеньорит. Дабы побороться за специальный приз зрительских симпатий.

Камчатская крю (пиратское словечко, дословно - команда) брала массовостью - удельный вес коллектива не позволял ребятам остаться без призов. Как закономерный итог - первое место Александра Мороза, камчатского райдера. За «слонов» боролись также хабаровчанин и чемпион России Михаил «Опон» Афанасьев, столичные гости Макс Халин и Митяй Фесенко «Таракан», еще один чемпион России по фристайлу и член сборной России в этой дисциплине.

Таракану досталось второе место, а самым полюбившимся зрительницам сноубордистом оказался Михаил Афанасьев - хабаровчанки были объективны и патриотичны.

Однако ж и в этой бочке меда - первом в Хабаровске соревновании такого уровня - нашлась своя ложка дегтя. Ледяной наст, крутые склоны и скользкие тропинки до безобразия затрудняли движение зрителей. Чтобы не рухнуть вниз, приходилось держаться за импровизированные перила - стальные тросики. Хотя и это помогало немного. И если спуститься можно было достаточно быстро - кубарем или на, простите, заднице, то подниматься было значительно труднее. Тем не менее комом первый сноубордический блин не вышел. Мороз и солнце, настоящий живой экстрим и реальное шоу стали украшением праздничного дня и дали фору даже воронежской Масленице.

Максим Майоров

Источник: Молодой Дальневосточник

Почти всю жизнь он прожил под чужой фамилией и значился русским. Федором Журавлевым. И только недавно ему восстановили подлинные документы, выправленные ради спасения мальчика сразу же после лагеря смерти, куда он - немец, сын русского немца, Фридрих Фрейзе, попал при Сталине трех лет от роду

КАЗАК ЛИХОЙ, НЕВЕСТУ УКРАЛ, ЖИЗНЬ СВОЮ ПОЛОМАЛ…

А почему все-таки Журавлев? Миф это, легенда? Спрашиваю Федора Федоровича, думая, что и ему так привычнее. Во всяком случае, пока. Ну что такое два года со времени получения им реабилитации в сравнении с шестью десятками лет, прожитыми как «нелегал»? Или, как любит сравнивать он сам, с татуированной кожей. Роман есть такой, одноименный, у Даниила Корецкого. Тоже о немце, с исковерканной репрессиями судьбой. Просто один в один. Как про него написан, разница только в деталях.

И тут он меня очень тактично так поправил: знаете, Ирина, а я ведь про себя никогда от отцовской фамилии не отказывался и не забывал, кто я, и переходить на нее заново мне было совсем не трудно. Конечно, для окружающих стать вдруг Фридрихом Фридриховичем - ясное дело, трудно так сразу… Спотыкались. Попробуй-ка выговори на бегу. Сломаешь от непривычки язык, вот он и оставил себе имя Федор, все-таки журавлевская легенда спасла ему жизнь, а в остальном - все отцовское себе вернул. Став Федором Фридриховичем Фрейзе.

И все-таки, почему Журавлев?

О, это была очень романтическая с грустным финалом история. Связанная с его мамой, Анастасией Ивановной, в девичестве Духовниковой. Известной, между прочим, на Амуре фамилии. Ее род, который ведет начало из Данцига, от польских меннонитов (как наши староверы, они тоже держались большими общинами и спасались от репрессий бегством в неизведанные края. - Авт.), село Венцелево, к примеру, осваивал. А потом, в тридцатые, почти весь род истребили. Книгу памяти мемориальскую стоит открыть, так в первом томе они друг за дружкой. Почти все венцелевские Духовниковы и указаны: концлагерь, высшая мера, высылка с поражением в правах…

Кроме разве что Николая, двоюродного брата Анастасии Ивановны, к кому она и пыталась поначалу сбежать, когда ее своровали и по всем устоям их общины опозорили. Казак Журавлев Федор, присмотрев ее, выкрал однажды из родного дома и силой увез к себе, в другой район. От него-то она, уже с маленьким сыном Георгием на руках, не посмев больше вернуться под отцовское крыло, и пыталась пробраться в Хабаровск. К родне, к Николаю. Про него в семье говорили, что это надежно, что вышел он в люди своим умом, стал большим человеком.

Оказалось, все так. Незадолго до своей странной кончины он был назначен главным маркшейдером на строительстве секретного объекта - тоннеля под Амуром. И в 36-м, на следующий же день после его успешной сбойки, инженера Духовникова нашли с пулей в виске. И все замяли.

Ну а Анастасии в его доме посоветовали забыть про их дом и про такую фамилию, став окончательно Журавлевой. Не казачкой, не, упаси Бог, меннониткой, а просто вдовой. Что в итоге оказалось полной правдой, поскольку и казака Федора достали во время «раскулачивания» и превратили в пыль. И переждать - посоветовали еще - это трудное время у другого родственника, который имел документы как Гаер, трудился по торговле и жил в том доме, где сегодня ресторан «Русь». Со двора.

У него однажды они и встретились: вдова с ребенком и старший политрук в отставке, списанный после Хасана по ранению, со странным именем Фридрих. Он работал в домоуправлении и пришел спросить: нет ли к нему жалоб, просьб?

- Счастья нет, с этим помочь можете? - отшутилась Анастасия Ивановна.

- Давайте попробуем, - услышала она в ответ.

Ну а через год в доме на Тургенева, 2 - его уже снесли давно и намека не осталось - появился мальчик. Отец вылитый. Так и говорили. Но забирали их с Шевченко. Дома того, он стоял прямо за спиной военного музея и глядел на парк и Амур, тоже не сохранилось, но Федор Фридрихович его помнит до сих пор.

В ЭЛЬГУ, НА ПОЛЮС ХОЛОДА, ЧТОБЫ ОТ ВАС И СЛЕДА НЕ ОСТАЛОСЬ

Это случилось в ноябре 41-го, как раз перед началом битвы за Москву. Вышла сталинская директива относительно всех этнических немцев: высылать, депортировать из районов компактного проживания, всех, включая и грудных детей, в места, мало пригодные для проживания. И местный начальник НКВД по ДВК товарищ Гоглидзе тогда решил, что такой лагерь смерти будет удобнее всего устроить, где самая лютость. И такой полюс холода нашли на стыке Амурской области и Якутии, в Селемджинском районе, в непроходимой тайге, среди гор и увалов. В знаменитом - сегодня - местечке под названием Эльга. Там, где богатейшие запасы каменного угля, на которые, кто не помнит, западал бывший глава МПС Аксененко, сделав это место известным на всю страну.

А тогда про Эльгу знали только органы. Да местные эвенки.

Два часа им дали на сборы, во дворе все это время фырчала бортовая машина с брезентовым верхом, там уже разместили одну семью и кто-то глухо стонал. Маленький Фридрих помнит, что собирались они под дулами и отец все оттаскивал маму от конвоя, который пытался прикарманить их хорошие вещи, и страшно хотелось спать, а на него все напяливали самое теплое, укутывали в плед, а в руки вместо игрушек совали медную кастрюлю. Она потом с ними по двум лагерям пройдет.

И еще Фридрих запомнил, как мама на колени бросилась, умоляла старшего не арестовывать Зину. Сестренку ее младшую, четырнадцатилетнюю. На октябрьские праздники ребенка из села к ним отпустили, Хабаровск повидать, кино посмотреть, мороженое поесть. Анастасия Ивановна тогда как раз только в «Гигант» устроилась, буфетчицей.

Пожалейте ребенка, в голос умоляла. Не немка она… Она - член семьи, и вместе со всеми под брезент Зину и забросили.

Месяц до Эльги добирались: машинами, потом на оленях, пешком. Люди умирали на ходу десятками, их присыпали снегом и дальше двигались. Прибыли, наконец, а лагерь - место голое, за колючкой. Собаки, вышки. Внутри квадрата две казармы - для охраны и несколько землянок. Кого привезли сюда раньше, они и успели врыться в мерзлоту. Просто выгребали землю под корнями вековых деревьев, это и была крыша…

Мужчин сразу отделили - и на лесоповал. К весне, кто не умер из баб с детьми, добавили к ним. Так в тайгу за отцом ушли мама, Зина и Гошка. На него тоже норма детская была. На сучках он ее делал. Ну а Фридриха в семье сделали главным добытчиком подножного корма. Когда под колючкой, по периметру, было съедено все - трава, иголки, старая брусника, Гоша научил его, как обманывать охрану и убегать в тайгу. И петли на зайцев тоже он научил как ставить. Свою первую добычу, которую он волок в лагерь еще живой, а заяц длинный был, на всю его спину, и все бился в судорогах… Не забудешь такое.

А в марте 42-го пришел новый приказ: семьи разбить, а всех мужчин вывезти на БАМ, разбирать рельсы для Сталинграда. Потом отца перебросили на Умальту, в лагерь на молибденовых рудниках, потом - на угольные копи. Они не виделись всю войну. И он ничего не знал о том, что Анастасию Ивановну чудом спасли после того, как ее придавило в тайге, и она почти - инвалид. Не знал, что Гошку перевели со взрослыми зэками на плоты, вязать их в ледяной воде, он едва не заработал чахотку. Немецкий профессор, лагерник, спас. И что шестилетнего Фридриха определили к золотарям, мыть попутную ртуть, и что за стакан этой ртути ему выдают дополнительную хлебную пайку и 25 граммов постного масла. И что их всех, наконец, переселили из землянок в барак, на теплые нары.

Выхлопотал это благо для них герой войны, брат родной Анастасии с Зиной, Сергей Иванович Духовников, вернувшийся в середине 44-го с тяжелой контузией. Больше - никаких послаблений. Разве что Зину с лесоповала удалось перевести - в уборщицы. И в новое местечко Златоустовск, под надзор.

Ну а семье Фрейзе разрешено было воссоединиться только в 46-м. Отец пришел за ними со стороны непроходимого перевала с названием Эзоп, с проводником и с оленями, и увез в свой лагерь, где вскоре все для него и кончилось.

Политрук он был в душе. И по поступкам. За всех заступался, за справедливость стоял горой. Ему говорили, чтобы вел себя умнее, не подбивал зэков на протест. А когда он не внял, убили сына. Володя уже на Умальте появился, нормальный, здоровый малыш. Но пришли к ним под конвоем: медсестра и охрана. Сказали, что для прививки. И через полчаса после укола мальчика не стало.

А еще через месяц в шахте нашли и отца, засунутого в петлю. Начальник лагеря пригласил несговорчивого немца выслушать претензии. И тот к нему пошел. Но не вышел. И все.

Я ВЕРНУЛСЯ В СВОЙ ГОРОД, ЗНАКОМЫЙ ДО СЛЕЗ

Тот Эзопов перевал, на котором впервые маленький Фридрих почувствовал себя счастливым, станет понятным для него со всеми скрытыми смыслами, когда повзрослеет. Уже на поселении, в Белогорске, где он впервые пошел в школу и стал скакать через классы, потому что Бог его умом-таки наградил, появилась в его судьбе смелая учительница. Прямо как у Распутина, в «Уроках французского». И подкармливала, и подтягивала, и растолковала про эзопов язык, и надоумила сменить фамилию, и призваться в армию.

А он возьми да попади на подлодку, во Владик. Холодная война. Разгар самый. Секретность. Подписка о неразглашении. Однажды они чуть не затонули. Скрытно преследовали чужой крейсер, и - неполадки на борту. А под брюхом - шесть километров до дна. Просто раздавило, если бы легли. Чудом зависли на метрах шестидесяти, потому что матрос Журавлев и старшина первой статьи Короткин умелыми действиями спасли экипаж. Так было в грамоте написано, ее вручал на пирсе сам адмирал. И отпуск дал.

Вот тогда-то он и привез своим, домой, и учительнице-спасительнице целый рюкзак собранных пайков со сгущенкой. На лодке удивлялись, почему он ее не ест. Не видел ее в детстве, и к чему привыкать?

Он и теперь так живет. Чай - только на травах, без сахара. Не любит. Мы сидим в его маленькой квартирке на Ленина, которую он только несколько лет назад сумел выменять на свое белогорское жилье. И где еще успел побывать Георгий, Гоша, они с ним обшарили в поисках своего дома всю Тургенева с Шевченко.

Похоронил он Гошу. И маму. Ей до последних дней все Хабаровск снился. И «Гигант», и дом с «Русью», где она нашла свое счастье.

Ирина Полникова

Источник: Молодой Дальневосточник

…Старушка убивается - плачет,
Никак не поймет, что значит,
На что такой плакат,
Такой огромный лоскут…
Сколько бы вышло портянок для ребят!
А всякий - раздет, разут…
Александр Блок.
«Двенадцать»

Одну мою подругу, которая в юности была жуткой неформалкой - хипповала с какими-то художниками на Кавказе, ездила автостопом по стране и вообще вела вольный образ жизни, совершенно нетипичный для молодых строителей коммунизма, однажды задержала милиция в Москве. А у нее, кажется, даже паспорта с собой не было.

- Вы кто такая? - строго спросили менты у девушки в отпадных солдатских ботинках на тоненьких цыплячьих ножках, с огромной сумкой через плечо.

- Я - племянница тети Голды, - гордо ответила подруга. - Приехала из Израиля спасать Россию от пьянства.

Это она так пошутила. Думала - удачно. Оказалось - нет. Израиль тогда считался сугубо вражеской державой, а «тетя Голда» - премьер-министр Голда Мейер - соответственно, главной нашей вражиной. Ну, подружку мою и упекли сначала в застенок к гэбэшникам, а потом в психушку. Потому что если ты не племянница тети Голды - зачем так говорить? И откуда вообще такая идея - спасать Россию от пьянства?

С юмором, как и с сексом, в совке была напряженка.

Зато теперь у нас с этим делом, в том числе и с многочисленными спасателями России от разных бед (не только от пьянства) - полный порядок.

Я имею в виду «детей гранта», только не капитана, разумеется, и, соответственно, не эсквайра. С маленькой буквы. Но племя это, младое, незнакомое, расплодилось на просторах нашей дорогой родины в пугающем количестве. Грант, видимо, все знают - такая халявная заокеанская денежка, которая предназначается как бы исключительно для благих, можно даже сказать, богоугодных дел: типа спасения Амура от загрязнения, тигров - от вымирания, женщин - от рабства, детей - от наркотиков и тэ пэ.

Деньги нехилые - десятки, а то и сотни тысяч долларов. На них в самом деле можно было бы спасти Амур - от загрязнения, тигров - от вымирания, и так далее по списку.

Только это никому не надо - ни американцам, которые дают гранты (они таким образом элементарно от налогов уходят или грязные деньги отмывают), ни нашим «спасателям», которые эти гранты получают. Если бы в самом деле хотели спасти, то не сорили бы, наверное, долларами направо и налево. А то в Америку каждый год летают, какие-то бесконечные конференции устраивают, семинары, банкеты, плакаты печатают, календарики… Это сильно нужно вымирающим тиграм или детям-наркоманам, как вы думаете?

Есть, кстати, еще одна замечательная статья расходов - мониторинг называется. То бишь опрос общественного мнения. Это когда девушки с опросными листами ходят по таежным хатам и выясняют - нужно тигров спасать или не нужно? А без анкет, стало быть, нипочем не догадаться. Смешные эти «дети гранта».

Разумеется, не мое дело - считать чужие деньги. Тем более что они действительно чужие. Американские.

Просто я, как та блоковская старушка, никак не пойму, что значит: такой огромный придорожный щит «Спасем тайгу от чего-то там!», такие качественные семинары - с отелями для приглашенных, фуршетами, шампанским, икоркой…

Сколько бы вышло персональных радиоошейников для бедных тигров и спортивных комплексов для детей-наркоманов и даже тех, кто пока еще вовсе не наркоман. Но собирается.

Да уж. А попробуйте сказать этим людям, что они дурью маются или, тем более, хорошо устроились. Припали к кормушке вместо тех самых тигров и обездоленных детей. Что вы! Обидятся. С серьезными лицами начнут доказывать, что делают важное, исключительно государственное и, опять же, богоугодное дело. И документы покажут, в которых полный ажур. А как же! Американцы за отчетностью строго следят.

Но моя подруга, которая тридцать лет назад спасала Россию от пьянства, хотя бы делала это в шутку. Долларов на валютный счет не получала. И отсидела в психушке две недели за свое благородное начинание.

Нынешним племянницам и племянникам легендарной тети Голды это не грозит. А жаль.

Александра Николашина

Источник: Молодой Дальневосточник

Татьяна Алексеевна Киле отдала в краеведческий музей мамины сэвены. И создала свою нанайскую деревню - в детском саду.

Как обычно в детских садиках воспитательницы рассказывают сказки? Усаживают ребят в кружок, берут в руки книжку и начинают: «Было это давным-давно. Жил на свете смелый богатырь. И вот отправился он в дальние края»… Сказка началась, и вдруг все оказываются на берегу реки, в нанайском старинном поселении. В воде мокнут сети, сушится рыба, у берега плавает оморочка. Кому интересно - это макет нанайского села, в котором выросла воспитатель детского садика № 62 Татьяна Алексеевна Киле.

Несколько лет назад воспитатели во главе с заведующей Татьяной Гоголевой и методистом Таисией Мироновой создали самый настоящий музей - со стендами и экспонатами, некоторые из которых ребята делали собственными руками. Здесь - весь наш Хабаровский край. Природа, города, люди. А в уголке - древняя нанайская деревня.

«Я соединила в этом макете два центра нанайской культуры, - рассказывает Татьяна Алексеевна Киле. - Два села - Сикачи-Алян и Найхин. Папа мой был из Сикачи-Аляна. Удивительное место, полное энергетики. Когда я там побывала в первый раз, как будто в космос слетала. Родилась я сама в Найхине. А росла уже в Булаве, ульчском селе».

Мама воспитательницы, Людмила Диковна, была самая настоящая шаманка. Когда маленькой Тане было десять лет, мама ослепла и местный шаман - Михаил Дуван - предсказал ей, что это - судьба. «Тебе посылают дар и взамен него отнимают зрение. Лечи людей». И Людмила Диковна лечила, находила пропавших коров, снимала детские страхи, заикание, успокаивала душевную боль. Она хранила сэвены, которые изображают духов природы у нанайцев. После переезда в город к дочери старая шаманка уже не камлала, а после ее смерти Татьяне Алексеевне начали сниться странные сны. По поверью, на шамана, переставшего камлать, начинают сыпаться несчастья. Воспитательница испугалась. «Я не верю в сказки, но что-то древнее заставляет меня прислушиваться к себе». И она отнесла сэвены в краеведческий музей, где их с радостью приняла главный хранитель Татьяна Мельникова.

Может, поэтому детсадовский музей притягивает ребятишек. Нет старых сказок, но есть что-то древнее, что передается от родителей к детям, от воспитателей - к малышам.

Марина Литвинова

Источник: Молодой Дальневосточник

Уникальную и единственную в своем роде книгу, которой специалисты уже сейчас прочат судьбу бестселлера, написала обычная школьная учительница из поселка Ванино

На сбор эксклюзивного материала ушло более трех лет. Почти столько же времени автору пришлось копить деньги, чтобы издать свое творение. Скромных сбережений хватило всего на 100 экземпляров. А чтобы хоть сколько-нибудь возместить затраты и свести концы с концами, бывшая учительница с 35-летним стажем, а ныне пенсионерка была вынуждена свою книгу еще и сама продавать.

Около трехсот встреч и поездок понадобилось учительнице истории Алле Вениаминовне Шашкиной, чтобы собрать в рукопись воспоминания очевидцев о ванинской пересылке. Несколько лет ее материал пролежал на полке - обещания спонсоров помочь с изданием так и остались обещаниями. И если бы не собственные старания и поддержка родных, книга вряд ли вообще увидела свет.

Ежедневно по будням рейсовый автобус привозит ее в Ванино из поселка Майского соседнего - Совгаванского - района. Медленно и осторожно идет маленькая, хрупкая женщина по скользким улицам. Недавно она перенесла инсульт и еще очень слаба. Ну а путь ее изо дня в день один и тот же - от остановки к родной и любимой школе № 3. Здесь в течение дня подоконник в углу просторного вестибюля служит ей прилавком. На нем неизменный ассортимент: «Ванинская пересылка» в мягком переплете, рядом - коробочка с чупа-чупсами. Конфеты не в нагрузку или завлекаловку, а как крошечная возможность чуть подзаработать к скромной пенсии. Сладости мальчишки и девчонки покупают куда чаще, чем книги.

По иронии судьбы или неслучайному совпадению, но на том месте, где сейчас расположена школа, раньше стоял штаб 508-й стройки. Ее задачей было прокладывание «железки», развитие Ванино и Советской Гавани. А рабочей силой - заключенные 505-й колонны, в которой сидели «политики» и «контрики» из офицеров, командиров полков и отделений. В Ванино живет фронтовик, который в 1952 году встретил здесь своего комполка - вместе сражались под Сталинградом… Разве такой трагизм людских судеб ее мог не волновать?

По большому счету, началось все в 1984-м, когда ее привлекли к созданию в школе краеведческого музея. И она его создавала и ездила с учениками в экспедиции. В музей стали приходить люди. Но как-то один из посетителей ей сказал:

- Что это вы серость в музее увековечиваете?
- Здесь есть неправда?
- Да!
- А в чем она?
- Сами смотрите.

О пересылке она почти ничего не знала, хотя заключенных, как они работали, строили дороги, видела еще в детстве, а по просьбе матери даже носила им книжки… Но что это были за люди, не имела понятия.

И начались встречи. В свой отпуск, в выходные она ездила по району, по Ванино - встречалась с очевидцами, собирала по крупицам воспоминания прошедших пересылку. Поначалу даже не представляла, во что это выльется. Но с каждой новой встречей ей хотелось узнать еще больше. Жизнь ее была расписана по часам. В два приходила с работы, кормила сына, оставляла его матери и уходила до позднего вечера. Так было каждый день. Благо, семья поддерживала: муж гордился ею, старался помочь, мама сидела на телефоне, отвечала на звонки. Постепенно в процесс сбора материала включились и ее ученики и их родители.

Чего только во время встреч не случалось. Когда она лишь заикалась о том, что собирает материал о пересылке, одни сразу наотрез отказывались что-либо рассказывать, другие чуть ли не кидались с кулаками: «Кто вам сказал, что я был надзирателем?..». Но все-таки больше было тех, кому скрывать было нечего.

Некоторые встречи ее буквально потрясали. Поражало, что очень многие не осуждали власть. Говорили, что так жестко надо действовать всегда, больше порядка будет. Винили лишь местное начальство или тех, кто, не разобравшись, упек их за решетку. Многие верили Сталину и Калинину, писали им письма. «Что это? - задавалась она вопросом. - Время сыграло с людьми злую шутку, и они все простили и забыли?»

«Как теперь мыслите про серп и молот?» «Были и голод, и разруха, но вершились под ними и подвиги. Россия - она такая и есть: и любит крепко, и бьет насмерть. Но Сталина, если говорить о его личности, нисколько не осуждаю. Не поверите, а вот сшил один бывший зек недавно мне мундир наподобие сталинского. Надеваю по праздникам. Почему? Да чтобы не забывали: это было, это может повториться», - так рассказывал Шашкиной один из прошедших пересылку ванинцев, которого упекли в лагеря за шуточную рифму «Серп и молот - разруха и голод». Справку о полной реабилитации он получил лишь в 1991 году. А спустя год умер.

Кстати, во время сбора информации допуска к архивным документам она не имела. Единственными и самыми достоверными документами были те, которые ей отдавали сами люди - пропуск в зону, справки об освобождении. Одни даже отдали самую настоящую заточку, которая хранилась в семье более 50 лет. Но, отдав, уже на следующий день приехал к ней и почему-то забрал назад…

Что дала людям эта книга? Для кого-то она стала облегчением - наконец, поделились и рассказали о том, о чем молчали столько лет. Кто-то остался равнодушен. А кто-то публикации просто боялся. Поэтому и получилось, что главной трудностью, с которой пришлось столкнуться, стало нежелание людей ворошить прошлое. И все же после публикации ряда материалов в местной газете появились отклики. Кто-то упрекал, кто-то благодарил, кто-то приглашал встретиться…

Эта книга - не вымысел автора. Она написана по воспоминаниям. И если кто-то в ней усмотрит неточности, то пусть при этом не забудет: «Уходил этап, приходили новые. Легенд осталось много, теперь трудно отделить правду от вымысла…». Но, возможно, спустя время, такой же одержимый идеей человек, как Шашкина, задастся целью узнать еще больше об интересной и трагической судьбе Ванино. Вот только как скоро это случится? И не опоздает ли он? Время идет, пересылка все дальше…

Татьяна Седых

Источник: Молодой Дальневосточник